[Русский]  [English]

Газета "Культура"

Гарри ГордонПризывы сирен
К юбилею Гарри Гордона

Есть в живописи современного художника и литератора Гарри Гордона один бродячий мотив, который автор повторяет в своей поэзии. Но в лирике он дан жестче, трагичнее, напряженнее. В ней видны незабытые и неизбытые детские комплексы, страхи, споры не то с родителями, не то с божественным замыслом. В живописи же этот мотив обретает более гармоничные очертания.

О чем идет речь?

Мотив этот можно определить по-разному: мир природной свободы и мир дома, стихия и человек, опасные приманки судьбы и (пусть обманчивое) спокойствие родного гнезда.

Любопытно соотнести живописные и поэтические варианты этого мотива. В живописи, пожалуй, наиболее отчетливо он явлен в автопортретах, хотя, по сути, присутствует в любом пейзаже и интерьере художника как знак его личного отношения к символически осмысленному пространству.

Четыре автопортрета представляют нам автора в двух возрастах – взрослым и ребенком, причем возраст тут понимается лирически условно, без дотошных паспортных уточнений. Но для наших целей еще более важно обнаружить другую пару: два автопортрета, взрослого и ребенка, даны в интерьере, в домашней обстановке, и два – на улице, на природе – короче говоря, в некоем природном “космическом” пространстве.

В интерьерных работах в открытое окно врывается стихия. Так, в работе “Розовые уши” ребенок, изображенный внутри комнаты, повернулся лицом к окну и смотрит на море. Судя по всему, ему мир дома не особенно интересен. Но художник любовно дает приметы этого мира – на веревке за окном сушится рыбка, на подоконнике алеет цветок.

Мир дома уютен и приспособлен для жизни (хотя уже здесь ребенок предпочитает ему “природную” стихию моря). Но в живописи мотив “недовольства” домашним миром звучит весьма приглушенно. Взрослый автопортретный персонаж на картине “Автопортрет с листом бумаги”, кажется, вообще обрел искомую гармонию. Он сидит в комнате за освещенным столом, перед ним чистый листок бумаги, за окном вечер или даже ночь. Все затихло, “минута – и стихи свободно потекут”. Но чтобы они “потекли”, нужны внутренняя собранность и спокойствие, которые как раз и обеспечиваются гармонией ночной стихии за окном и мирным уютом родного гнезда.

Но вот в стихах автора схожие размышления о мире дома и “заоконном” пространстве природы даны в ключе их разрыва и горестной неслиянности. Если в живописи Гордона детское предпочтение пространства вне дома едва намечено, то тут оно звучит в полный голос. Ребенок открыт для мира и жаждет новых впечатлений. Мир “сирен”, мир неподвластных человеку стихий, обманчивого рока, неожиданностей и случайностей для него, еще “не обстрелянного”, очень даже привлекателен и противостоит “рутинному” миру дома:

Ни зги, ни души на бульваре,

И глиняный берег размок,

Лишь капля в макушку ударит,

Да щелкнет далекий замок.

Да вскрикнет капризно и звонко,

Буксир, подскочив на волне.

А дома все та же клеенка.

Все тот же пейзаж на стене.

(“На бульваре”)

Интересно, что автор вовсе не приукрашивает мир, находящийся вне дома. Бульвар суров и не живописен. Дан резкими и неприятными для человеческого восприятия звуками, зрительными образами и тактильными ощущениями: берег “размыт”, капля (вероятно, холодная) ударяет “в макушку”, замок “щелкает”. Но в нем есть некая свобода и непредсказуемость, которых начисто лишен мир дома. Даже резкие звуки, издаваемые речным буксиром, намекают детской душе на какую-то незнаемую захватывающую жизнь, как и щелканье чужого замка. Но, повторяю, автор тут ориентируется на сознание ребенка, которого может окрылить даже, по выражению Блока, “пылинка дальних стран”. Взрослый уже осторожнее, “большое пространство”, мир стихий его не только притягивают, но и пугают. Он уже получил свою порцию “ бед и обид”.

В одном из стихотворений Гарри Гордона повторяется уже знакомый нам мотив взрослого “интерьерного” автопортрета с героем, пишущим стихи. В живописи это был “Автопортрет с листом бумаги”, где, как мы помним, персонаж обрел гармонию внешнего и внутреннего пространства. В стихах, судя по всему, с гармонией большие трудности.

Лирический герой сидит “под кухонной полкой” и “грызет карандаш” – можно понять, что он “сочиняет”. При этом в кухонное окно видна природа – “то вьюга, то гроза”. Их герой “втихомолку” ругает. В последней строфе разговор выходит за рамки “дурной погоды” на просторы философского размышления о мире вне дома – том, что виден за окном, с его непредсказуемостью и стихийностью. Он двойствен и вызывает противоречивые эмоции; отсюда столь разношерстные эпитеты:

Румяный, большеротый,

Щербатый лик свободы

В заснеженном окне

Подмигивает мне.

(“Под кухонною полкой…”)

Тут заоконный “лик свободы” – некое соответствие потаенным душевным стихиям, тем “уснувшим бурям”, которые Тютчев так страшился пробудить. Вот откуда мотив “подмигивания”– “сирены” искушают, зовут героя из домашнего гнезда, но герой старается не поддаваться. Хотя мотив возникшего душевного смятения в стихах остается. До гармонии тут далеко.

Однако в юности эти страхи еще не мешают безумным поступкам.

В стихах автора возникает мотив юношеского ухода из гнезда, какого-то резкого разрыва, возможно, памятного по детскому побегу из дома (кто не мечтал убежать!). Юный сбежавший из дома герой ночью прокрадывается к своему дому, где, как ему представляется, “мама валерьянку пьет, нашарив в темноте”. Он ощущает свою бесконечную вину, голова у него “повинная”– но, к его удивлению, дома все спокойно. Там “спят давным-давно”.

В стихах слышится резкий диссонирующий аккорд – тишина и покой дома контрастируют с волнением и бесприютностью героя, оказавшегося в холодном и безразличном ночном пространстве. Внутреннее состояние героя соотносимо с ночным гудком, взрывающим тишину. Недаром стихотворение носит название “Гудок”.

Еще более тяжелый опыт отрыва от дома в стихотворении, где герой, теперь уже взрослый, “проспался на берегу”. Ощущение какого-то глобального одиночества и бесприютности (лирический герой так и назван – “сирота”) скрашивается метафорой солнечных лучей, представившихся ему “горстью конфет”, брошенных “солнышком”. Эта метафора безошибочно направляет сознание читателя к миру дома, уюта, кухни со столом и полкой, конфет в вазочке… (“Аркадия”).

И вот в автопортретах, в отличие от поэзии с ее более пристальной и въедливой исповедальностью, лирический герой как-то явно тяготеет к дому или, по крайней мере, выстраивает некую стабильную пространственную среду, которая вся пронизана рефлексами дома. О двух интерьерных автопортретах я уже писала. Но это же тяготение ощутимо и в автопортретах экстерьерных.

В “Автопортрете с акацией” мальчик представлен вне дома – в “космическом” природном пространстве; это пространство “утеплено” образами знакомой вечереющей улицы, светом в окнах дома и, вероятно, часто наблюдаемой из окна акацией . Этот “космос” не страшен, он освоен и усмирен. И розовеющее вечернее небо уютно завершает пространство картины с голубовато мерцающим силуэтом дома и вертикалью акации.

А вот и второй экстерьерный автопортрет – теперь уже со взрослым героем. Его худая хлипкая фигурка в легком коричневом пальтишке и голубых джинсах кажется совершенно затерянной в заснеженном пространстве, за которым стихии моря и неба. (“Автопортрет с морем и снегом”). Такой “затерянности” нервная душа художника вынести не в силах. И с левого края холста, за спиной персонажа, возникает странное красное сооружение без окон, но с дырой двери и трубой, из которой валит белый дым. Рядом дерево. Что это? Котельная? Подсобка? Во всяком случае, это какое-то человеческое пристанище. И даже это “будто бы жилище” спасает от чувства затерянности в стихийном природном пространстве.

Сходные мотивы можно встретить и в пейзажных циклах автора, посвященных Одессе и Италии.

Родные с детства пейзажи Одессы “одомашнены”, тут стихии усмирены, мир кроток, светел и соразмерен человеку. Улочки и деревья не таят угрозы. Они словно бы “интерьерны”. Иными словам, эти пейзажи выступают как своеобразные метафоры мира “дома”.

В Италии все прекрасно, но все пейзажи даны как бы со стороны. Это “неосвоенная”, “дикая”, чужая стихия. Это открытое, подверженное бесчисленным случайностям пространство. Особого накала это ощущение достигает в работе “Розовая Венеция”. Перед нами почти апокалиптическое видение сияющего закатным алым светом города, запечатленного издалека. Все вокруг словно объято пожаром – огненные рефлексы ложатся на море и на воду. Город невыразимо прекрасен, но, однако, таит бесчисленные загадки и опасности. Приблизиться к нему значит поддаться юношеским порывам, заслушаться опасных голосов сирен и пробудить в душе “родимый хаос”. Нет, нет – лучше уж издалека!

Вера Чайковская

Газета «Культура», № 27-28(7787), 4-24 августа, 2011 года