[Русский]  [English]

Е. Кваскова. 2003

...Но есть покой и воля

У него нет наград и званий. В поисках внутренней свободы он всю жизнь избегал компромиссов с властью. И потому сегодня имя Гарри Гордона знакомо лишь тем, кто ценит настоящее искусство.

Тихий свет, пожалуй, даже лёгкое сияние исходило от его живописных работ. «Одесская улочка», «Пере­крёсток», «Балаганчик», «Ной в пустыне»... Теплота мерцающих солнечных бликов, ностальгическое настроение то ли мелькнувшей радости, то ли лёгкой печали по чему-то давно утраченному, но не забытому и потому постоянно всплывающе­му в памяти... Такой я впервые увидела живопись Гарри Гордо­на, представленную небольшой галереей «Арт-Яр» на зимней вы­ставке в Манеже. Именно этим своим тихим светом живопись его так выделялась в пестроте и однообразии вторичного аван­гарда и грубоватой красочности прочего выставленного на про­дажу художнического товара. На тетрадке рисую,

 Морщусь сквозь пелену

Немощи. Всё же всуе

 Имя не помяну.

 Скудны мои печали,

Спущенные с цепи.

Что бы ни означали —

Господи, потерпи.

Я узнала, что он — ещё и поэт. Ощущение отточенной образно­сти, возникшее при разглядыва­нии его полотен, не обмануло. Мне повезло: нашла его сборник стихов «Тёмная комната». Удиви­ло название сборника — ни лож­ной возвышенности, ни пафоса, так свойственного поэтам, ни ро­зового оптимизма — особый взгляд на мир из внутреннего мира человека, не склонного к иллюзиям, к самообольщению. Одесское детство, увиденное и переосмысленное глазами взрослого человека, узнавшего разные стороны бытия — свет­лые и не очень... Пессимизм ми­роощущения художника? Да нет, скорее собственная сфера обра­зов, запечатлевшая то печальное и иногда трагическое, что сопут­ствует жизни человека, если он не растение, а ищет свою дорогу в творчестве.

От безнадёжно пешего хожденья

Околевают ноги в колее.

Автомобиль на лаковом крыле

Вперёд моё уносит искаженье

И выхлопную вонь пренебреженья

Вдохнув сполна на придорожном пне,

Подумал я о том глубоком дне, куда

вернусь. То будет ночь рожденья.

Пространство в стихах и жи­вописи Гарри Гордона не только не сужено, не закреплено рамка­ми тёмной комнаты детства, на­против — оно раздвигается, рас­ширяется художником, как вид из окна, который так часто встре­чается в его живописи,— до про­странства мироздания.

- Гарри, кем всё-таки вы себя в большей степени ощу­щаете: художником, поэтом или прозаиком?

- Я лирик. А для того, чтобы как можно полнее выразить то, что я хочу, я прибегаю к материа­лу, который мне для этого нужен. Если поэзия — это слово, если проза –  это ситуация, если живо­пись — то это цвет. Я не могу предпочесть ни один из своих органов, мне нужны ноги в такой же степени, как и руки, и руки — в такой же степени, как и хвост. Руки мне нужны для того, чтобы их воздымать, ноги, чтобы убе­гать, а хвост для того, чтобы ка­чаться на берёзе.

- Какие свои строки вы считаете главными?

- Знаете, я — человек скромный, я — как Пушкин. У нас с Александром Сергеевичем оказались одни и те же главные строчки:

На свете счастья нет,

А есть покой и воля.

Причём волю тут следует понимать не как свободу делать то, что хочешь, а как возможность творить.

Итак, сам Гарри Гордон полагает, что он просто откладывает на время кисть, беря в руки перо, и, наоборот, оставаясь всё тем же поэтом или – художником, то есть, как он говорит, - меняет палитру.

Одно лишь принимал всерьёз –

Судьбу и ремесло поэта.

Рассказывали, что на это

Смотреть нельзя было без слёз.

Из-под пера его всё чаще вы­ходит теперь проза. Читатель, умеющий ценить слово, может получить удовольствие от про­чтения его автобиографического романа — повести «Поздно. Тем­но. Далеко». «Опять это мрачное мироощущение!» — испугается непосвящённый. Это не так – книга изобилует живыми деталями жизни, тонкими, забавными наблюдениями над собой, род­ными и друзьями, колоритом одесского быта и языка, от неё веет естественностью, открыто­стью, доходящей до исповедальности. Это двойной автопортрет художника, лишённый какого бы то ни было кокетства или лицеп­риятия, - и на страницах книги, и на её обложке — одинокая фигу­ра под деревом у моря на фоне ностальгически, как-то не так ро­зовеющего неба...

А началось всё с Лаго Маджоре — райской картинки, пере­вернувшей когда-то душу маль­чика. Увлечение живописью зах­ватило с детства. Затем художе­ственное училище в Одессе — жаркий берег лимана, залитый солнцем... Потом Мухинка в ту­манном Петербурге — ночные странствия по улицам Блока, Ах­матовой, Мандельштама...

И тучи тычутся, как рыбы

на Фонтанке,

О ржавые крючки бестрепетных деревьев.

И падают, и, опадая, стынут...

Нащупывался свой путь в ис­кусстве, который оказался в ре­альности узким и тесным, как и полагается быть пути к Богу... И личность сложилась самобыт­ная. Гарри Гордона ни с кем не спутаешь.

Вершиной прозы поэта представляется мне его повесть «Пастух своих коров», и тут возника­ет ощущение приближенности к платоновскому письму — так вы­разителен язык художника и так драматично-напряжённа рас­сказанная история.

Вот финал этой повести о человеке-отшельнике, выбираю­щем, подобно автору, свободу как главную ценность. Он строит избушку на острове (ах, эта из­вечная мечта художника о необи­таемом острове!), но шквальный ветер и ливень валят на неё ог­ромную вековую ель... Свежеуложенное бревно падает, при­давливая героя...

«Представление окончилось внезапно — дождь прекратился, молнии погасли. Стало темно и тихо. Силы уходили в землю, как электричество, руки стали ватны­ми, ладони не сжимались. Ног по-прежнему Колька не чувствовал.

В мутном небе блеснули звёзды, тёмный силуэт склонил­ся над ним. «О, ангел!» - улыб­нулся Колька. Крупное лицо при­близилось вплотную, угадыва­лись большие глаза. Сверкнул над головой рог полумесяца. Ан­гел обдал Кольку горячим дыха­нием и утёр ему лоб чем-то глян­цевым и тёплым».

Я бы сказала, что эту драма­тичную прозу писали вместе - поэт и художник. Повесть «Пастух своих коров» поставлена в кино Александром Гордоном, сыном, так не похожим на отца. Фильм получился режиссёрский, как сейчас говорят, авторское кино.

В своей новой повести «Ком­ментарии к безвозвратному гла­голу» Гарри Гордон иронично ис­следует коллизии собственной судьбы — одновременного пре­бывания в ипостаси художника и поэта. Делает он это трогательно и остроумно — на якобы вынуж­денном обстоятельствами раз­боре юношеских стихов, прибе­гаяк язвительной помощи оппонента-интеллектуала в занесённой снегами деревенской избушке, соблюдая классическое триединство места, времени и действия, соединяя высокое с бытовым.

... Под обычным дождём я теряю свои очертанья,

И текут по лицу, и толпятся в оглохших ушах

Сочетания слов, человеческих снов сочетанья...

- Почему же всё-таки вам так необходимо менять палит­ру?

- Картину можно пощупать, можно даже повесить на стенку. Но её нельзя запомнить наи­зусть. А в стихотворение пялиться бессмысленно. Для полноты выражения, а ведь в искусстве самое главное — выразитель­ность? — так вот для полноты вы­разительности и приходится ме­нять материал.

- Хотелось бы узнать, ка­кая картина у вас самая люби­мая? В какой из них макси­мально выражена сущность живописца или поэта?

- Я слышал, авторы любят говорить: она ещё не написана! Я не знаю, наверное, написана, но — какая? Я их все люблю, потому что это — мои «диты». А вообще, если на чистоту, то всё, что я де­лаю, — это скорее автопортрет.

- Но чьё-то влияние вы ис­пытали всё-таки как художник?

- Я думаю – Мандельштама.

- Как это? Он, помнится, поэт?

- Почти родственник. Он был лириком. И я — лирик. Я пытаюсь перевести акмеизм на язык живописи.

Итак, Гарри Гордон увлечён не переводом поэзии на язык живописи. И это ему удаётся. Находками представляются его работы, как «Шарманщик», «Пьеро», «Дерево», «Старая Одесса». Эстетика высокой печали, прозрачные тени, изысканные приглушённые тона – сон ли, мираж ли?

Глубокая образность, пожалуй, даже знаковость—главное в живописи этого человека. Таковы его обращения к Библии. «Исход», «Адам и Ева» («После грехопадения»), «Бегство в Египет», «Авель», «Звезда» («Пастырь»). Неожиданно видение художника в этих полотнах.

- Какие ваши работы можно считать «акмеизмом в живописи»?

- Я долго писал «Голгофу», в общей сложности лет девять, оставляя её, делая варианты... «Авеля» тоже пишу чуть не 10 лет... «Бегство в Египет» также писано раньше, но последний вариант меня устраивает... Всё же в «начале было Слово». Ещё в юности я ужаснулся той бездне, которая открывается за Словом...

«Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого: и померкло солнце...», — говорится в «Евангелии от Луки. Кульминацией взрывается его «Голгофа». Со­стояние трагической напряжён­ности и неимоверной скорби пе­редано здесь с поразительной силой. Картина действует как катapсиc. И это при абсолютно не­традиционной трактовке еван­гельского сюжета — на полотне нет даже Распятия! Видимо, не случайно один из любимых ху­дожников его — Николай Ге.

Он считает себя абсолютно некоммерческим художником. «Художник не должен продавать­ся, но хорошо, если его покупают!» — иронизирует он.

- Но разве дело только в том, что дадут деньги на хлеб? По-моему, если человек поку­пает некоммерческую живо­пись, значит, она его как-то греет, он её чувствует?

- Конечно, картина живёт, когда на неё смотрят. Для того и пишу. Но если бы всё время писал в стол, как буковки, то места бы просто дома не хватило...

- Как правило, у художни­ка есть мастерская — черда­чок, подвальчик. Вы работае­те дома, не любите писать на натуре. Чем это определяет­ся, не только же отсутствием помещения?

- Дело в том, что мастерская — это не помещение, где можно поставить много холстов боль­шого размера. Мастерская — это образ жизни. Там можно и писать, и слушать музыку, и це­ловаться, и портвейн пить. А я - человек домашний.

- Некоторые ваши колле­ги недоумевают: так кто же он всё-таки — поэт или худож­ник? А то — и вашим и нашим. А где профессионализм? Что же – всё на уровне любительства?

- Я сам не очень хорошо отношусь к умельцам типа «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Но я к любительству отношусь так же плохо, как к профессионализму. Любитель, ясно, ничего не понимает. А профессионал многое может и понимает, но он ничего не чувствует. У меня строчка была: «Не любитель, но влюблённый в зыбком ялике си­дит...» Вот, пожалуй, и всё!

- Опять же некоторые кол­леги уверяют, что художник — это 10% таланта и 90% труда. Согласны вы с таким утверж­дением?

- Нет. Нужен талант и со­весть.

- Гарри, как вы узнаёте, что картина у вас получилась?

- Если она вышла красивее чистого холста, значит — получи­лась! В этом смысле, по-моему, не повезло Малевичу. Его квад­раты сравнимы с чистым хол­стом и потому, мне кажется, про­игрывают.

Оказывается, всё в жизни человека решается свободой выбора. Свободу быть самим собой, не отвечая на требования режима или рынка, не толкаясь у художнической кормушки, выб­рал этот человек. А какой он художник, в широком понимании этого слова, говорят его карти­ны, стихи и проза. Интересую­щиеся могут увидеть и услышать их в последний день сентября в галерее «Кентавр» на Ленинг­радском шоссе. Остальное по­кажет время.

 

Е. Кваскова
газета "Вёрсты", № 105 (686) от 20.09.2003