[Русский]  [English]

Е. Степанян-Румянцева

Наталья Родионовская: цвéтное слово

Все в моем творчестве подчинено великой силе цвета.

Наталья Родионовская

Думаю, что полотна московской художницы Наталии Родионовской по самой своей природе требуют от зрителя, от критика (то есть профессионального зрителя) не только пристальности и внимательности, но, если можно так выразиться, особенно нежного касания, неокончательного, открытого суждения о себе. Тут подходят слова одной героини Достоевского: «… У вас нежности нет: одна правда, стало быть – несправедливо». О творчестве Родионовской хочется сказать: оно проникновенно-женственно. И природа его такова, что его трудно классифицировать, относить к тому или иному типу, разряду, направлению. Утверждая это, отдаю себе отчет в том, что Родионовская прекрасно «помнит свое родство» в искусстве, вдумчиво, аналитично относится к художественным влияниям, которые ею пережиты и восприняты. Но об этом – ниже. Все-таки первое, что было мной отмечено еще в начале нашей с ней беседы – это понимание художницей своей «профессиональной отдельности», если угодно, сознательно выбранного одиночества («Я вообще одинокий путник по тропам искусства», − говорит она о себе). Так, приступая к этой статье, я спросила Родионовскую о ее участии в выставках, в творческих объединениях. И получила ответ… (Сразу оговорюсь: я почти ничего не меняла в ее речи, дорожа тем впечатлением хрупкости и прямоты, открытости и глубокого раздумья о своем пути, которое получила от нашего разговора). Ответ на вопрос о выставочной деятельности звучал так: «Что касается выставок… я не участвовала в громких проектах, мне ближе камерное, внимательное пространство. И вообще я не люблю массовок, больших обьединений, шумных застолий. Все это, по-моему – проявления своеобразной агиткультуры, во всем этом нет искренности. Исчезает индивидуальное. Главное для художника, на мой взгляд, не становиться клишированным. О совместном творчестве можно сказать следующее.  Важной для меня оказалась организованная галереей “Арт-Яр” поездка художников галереи в закрытый город физиков Саров летом 2010-го. Между участниками поездки возникло такое глубокое общение, взаимопроникновение, и при этом каждый оставался именно самим собой. Если вернуться к вопросу о выставках, то, может, стоит только отметить кое-какие некоммерческие благотворительные проекты, они вызывают у меня сильный внутренний отклик, в них, по-моему, есть человеческое содержание...» Замечу, что о благотворительных проектах, в которых Родионовская принимала участие, тех, в которых, по ее собственному выражению, «есть человеческое», она больше не сказала ни слова.

Я начала с того, что творчество художницы требует открытого, неокончательного суждения о себе. В самом деле: ведь и мир, создаваемый ею, открыт, развернут вовне, и она сама избегает какого-то окончательного и определенного слова о том, что ее окружает. С этой точки зрения живопись Родионовской (к слову сказать, выпускницы МАРХИ) – полная противоположность «живописи архитекторов», какой она чаще всего бывает. Отчетливость вúдения, определенность, некоторая даже жесткость художественного языка, по-моему, Родионовской чужды, и слава Богу: ее язык другой. Плотный слой цвета вдруг отступает, с ним соседствуют такие тонкие градации, такие еле уловимые цветовые прожилки, что кажется: слово художницы о мире (а говорит она именно цветом) – тихое, несамонадеянное и проникновенное слово. Неслучайно для нее источником вдохновения является японское искусство с его поэтикой умолчания, недосказанного, с той говорящей белизной фона, «пустотой», что так характерна для традиционных композиций мастеров Дальнего Востока. Наталья Родионовская заявляет об этом самим своим творчеством, японский мотив не только растворен в ее мировосприятии, он время от времени выступает зримо, наглядно: в ее пейзажах среди разливов и превращений цвета может угадываться абрис пагоды, гнутые угловые украшения крыши японского домика.

Однако ни стилизации, ни копирования, ни подражательности в творчестве Родионовской нет. Она – человек со всем опытом западной художественной культуры (наблюдая превращения цвета и света в ее вещах, закономерно вспоминаешь, например, об импрессионистах), и со всеми психологическими особенностями, присущими русским людям. Сама художница говорит о тех разнообразных источниках – живописных и литературных, восточных и западных – которые питали ее творчество. Климт и Набоков, Моне и Хокусай, Марке и Миямото – и этот ряд дорогих для Родионовской имен далеко не завершен. Впрочем, тут скорее следует говорить о силе того или иного впечатления, чем о подчиненности чьему-то влиянию. Вот пример: серия работ «Отражение» в сознании художницы неотделима от вдохновляющей цитаты из набоковского эссе «Кембридж»: «Выхожу на реку. Долго стою на выгнутом жемчужно-сером мостике, и поодаль мостик такой же образует полный круг со своим отчетливым, очаровательным отражением. Плакучие ивы, старые вязы, празднично пышные каштаны холмятся там и сям, словно вышитые зелеными шелками по канве поблекшего, нежного неба. Тускло пахнет сиренью, теневеющей водой... И вот по всему городу начинают бить часы...». Цитата оказалась сигналом для творческой мысли и для воображения.

Если искусство то и дело посылает такие вдохновляющие сигналы, то тем более посылает их природа. «Темы и мысли ищу в природе, наблюдая по-японски психологию “физики”, если можно так выразиться», − говорит о своем методе художница. («Психологию физики», то есть, попросту говоря, душу вещей.) И то, что она видит вокруг себя и что ее вдохновляет, именуется ею не иначе, как «божественными чудесами», − ни больше, ни меньше.

Искусство, природа, быт… Для умеющего видеть все становится драгоценным. Родионовская ищет свой материал где угодно: «… долгими часами происходит это просеивание руды: на выставках и в музеях, в антикварных лавках и на южных базарах, в магазинах аквариумов, за рассматриванием самоцветов и райских птичек, да и многого другого, пусть и не такого праздничного, например, старой штукатурки, просто горы мусора или отражения света в лужах». Она, между прочим, даже собирает свою «коллекцию света» − фотографии лучей и бликов, зыблющихся границ между теневой и световой зонами. Свет входит в ее работы и становится цветом. Цвет − ответ Родионовской на любые впечатления бытия: все в ее творчестве, свидетельствует художница, подчинено великой силе цвета.

Та чуткая любовь, которую она испытывает к миру, к его преходящей прелести, по-моему, не чужда сострадания и страдания. Она пишет букеты, деревья, архитектуру, как бы фиксируя самые беглые, самые летучие свои впечатления (при том, что художница, по собственному ее признанию, работает по памяти, а не непосредственно на натуре. Бывает даже, что ей – скажем, в облике той или иной страны, того или иного города – нечто подсказывает интуиция, предощущение. Она говорит о темах и сюжетах своих картин: «Сюжет выстраивается почти виртуально… если Африка, то какая-то своя, по-своему увиденная, фиолетовая…  Самая удачная венецианская вещь – та, что написана еще до поездок в Италию. Мне натура необходима не для отображения, а для претворения. Надо, чтоб дух захватило. Когда пишу дерево – это суть, идея дерева, а не вид с балкона. Если карусель, так чтоб голова кружилась от красок».)

«Чтобы дух захватило, чтобы голова кружилась…» У Родионовской есть вещи, в которых присутствует чувство полета. От них и правда захватывает дух. Вот мы, вернее, наш взгляд устремлен навстречу мчащейся на нас земле («Путь», «Мимолетность»), вот мы поднялись над ней («Дорога на Гап»), вот мы на такой высоте, когда контуры вещей трудно различимы («Перелет», «Полет» – тут сами названия говорят за себя). Мгновенность подъема, взлета тут соединена с физически ощутимым усилием. Полагаю, что художественное впечатление в данном случае достоверно передает сам творческий подход Родионовской к материалу: «Наиболее удачные картины писались искрометно, виртуозно. Но на банальный вопрос, а долго ли писалась картина, отвечаю: все время, ведь этому предшествовала долгая поисковая работа, долгое “вынашивание”. В этом деле нельзя себя щадить – ведь нельзя любить в меру, нельзя работать вполсилы. Только когда “отболеешь” цветом, “недоспишь” сюжетом, можно надеяться на результат».

Натура в работах художницы предстает в самых своих неустойчивых, переходных состояниях. Эти состояния очень трудно и «захватить», и логически осмыслить, но именно они показывают зрителю хрупкость красоты, то, что очарование окружающего – преходящее, ускользающее, и его надо безмерно, почти до страдания любить и ценить. Родионовская в разговоре процитировала фразу своего любимого Набокова, где фиксируется «мимолетность» (кстати, название одной работы художницы) бытия и неустанность размышлений о нем. «И, глядя на тихую воду, где цветут тонкие отражения – будто рисунок по фарфору – я задумываюсь все глубже о многом: о причудах судьбы, о моей родине и о том, что лучшие воспоминания стареют с каждым днем, а заменить их пока еще нечем…» Тут, в этой беглости впечатления и глубине размышления, много от творческого метода художницы. Пастернак назвал одно из своих стихотворений «Гроза моментальная навек». Что-то похожее мы обнаруживаем у Родионовской: ей хочется «навек» остановить «моментальное», да так, чтобы оно ничего не потеряло от своей подвижной, неуловимой природы, наоборот: сполна открыло бы ее. Думаю, что сами названия ее вещей нередко именно об этом говорят: «Отражение вечера», «Праздник хризантем», «Увиденное», «Эмалевая вода. Венеция».

Художница вполне верит в одушевленность того, что пишет. Именно поэтому строения, растения, воздух, вода на ее полотнах вступают между собой в сложные отношения, они погружены в таинственное взаимное общение. Например, скромнейший, казалось бы, городской мотив – «Милютинский переулок» – это картина диалога дождевой воды и камня городских стен. Разнородные стихии, между ними нет общего, как им понять друг друга? Но вот открывается проем подворотни, вода, отражающая небо, затекает туда, это – как неожиданный поворот в споре, выход, возможность договориться, открывающаяся перспектива взаимодействия, согласия… Еще более сложное и одухотворенное общение в мире Родионовской происходит между цветами. Характерно, что свои «растительные» композиции художница объединила в цикл под названием «О цветах»: это означает, что перед нами – какой-то последовательный рассказ, сюжет, участники которого разнообразно контактируют друг с другом. Вот «Праздник хризантем»: цветы составляют ликующую группу, при этом в их праздничном настрое нет ничего шумного и вульгарного, каждый из участников аристократически сдержан, и именно поэтому они составляют идеальный хор. «Осенний букет» простодушен, открыт, цветы со своей дачной, деревенской яркостью напрямую говорят, что нужно жить полной жизнью даже осенью, когда, казалось бы, все уже кончено и зима не за горами. И совсем другое дело – персонажи (буквально так) полотна «Об ирисах»: перед зрителем – букет, но каждый из белых ирисов тут сам по себе, каждый погружен в мистическую дремоту, в свою собственную мечту. Здесь царит настоящая поэзия молчания.

Поскольку Родионовская пишет вещи в их взаимоотношениях и контактах, ее главным стремлением становится написать среду, в которую погружены предметы, атмосферу, окружающую их. Как формируется эта атмосфера? А вот как. У художницы, например, есть композиция «Зеленое на зеленом»: вертикально устремленный (хочется сказать: сильный, напористый) букет зеленых гладиолусов. Над цветами парят, уходя вверх, белые пятна. Сама Родионовская сказала мне, что не знает, откуда они взялись, – написала их, потому что написала, потому, что картина этого потребовала. Мне же думается, что так написан, если угодно, запах, душа цветка, еще живого, сочного, но уже обреченного. Осенние цветы, как известно, не пахнут, а все-таки запах у них есть – травянистый, влажный, почвенный, лишенный характерности, так сказать, «никакой», чему и соответствует белый цвет. И вот из подобных-то излучений, испарений, запахов, теней, отражений, сопровождающих каждую вещь, составляется атмосфера, среда, которую Родионовская неустанно пишет. Собственно, это магистральная тема творчества художницы. Чтобы воссоздать среду, она жертвует точностью и конкретикой, контуры вещей становятся зыбкими, предметы словно перетекают друг в друга, теряют определенность. Кажется, еще шаг – и искусство Родионовской перейдет в область абстракции. Но этого не происходит, и, думаю, не произойдет. В любви художницы к окружающему миру есть одухотворяющая фантазия, но есть и преданность реальности, честность в отношении ее, чувство равновесия и меры. Лик мира Божия, каков он есть, слишком дорог для Натальи Родионовской: на ее полотнах он изменчив, но никогда не препарирован и не искажен.

 

Елена Степанян-Румянцева