[Русский]  [English]

Слово автору

Рассказ "Макс". 

Бёхово. Август. 04.08.

- Дядя Ийя, можно к Вам? Художник Илья Даньшин - Ну, пожалуйста, заходи.
Малыш ловко согнулся и, минуя ловушки – ветки чубушника, показался на дорожке. 
- А Вы днём не спите? А Вы что делаете? - озадаченно спросил он, глядя на усердно дымящую Weber - чёрную, толстую «барбекюшницу»,"уплетающую" небольшие берёзовые чурбачки.
- Готовлю обед, вернее пытаюсь пожарить стейк.
- Шашлык?
- Нет, мясо, просто кусочком.
- А, знаю, это как для собаки, куском.
- Ну, да.
Макс забрался на скамейку, стоявшую под развесистой «старушкой»- яблоней и, болтая без умолку, начал выделывать всякие штуки ножками, поочерёдно вставая на мысочки или пятки, удерживая равновесие, и всё вопрошал:
- А так Вы можете, дядя Ийя? А так?
Вдруг его взгляд привлекли несколько пластиковых бумерангов, уже который год висящих (или живущих) «на своём месте» фасада веранды. Глаза сверкнули:
- Дядя Ийя, это можете подарить?
- Нет, Макс, но можешь поиграть. Подарить не могу – не моё, - отрезал вдруг.
- А чьё?Художник Илья Даньшин 

- Наших деток, они скоро будут, – зачем-то соврал я.
Проглотив ответ, Макс принялся за дело, забрасывая бумеранг куда-то, терял, усердно искал, находил, никому не мешая.
Угли тем временем жарко пылали, стейк, сдобренный всякой всячиной, был отправлен в преисподнюю, и я, вооружившись прихватом, ходил кругами вокруг жаровни, вдыхая едкий дым. Макс исчез.
Появился он неожиданно, принеся бумеранг обратно, чем удивил меня и жену.
- Это тетя Элла, - приветливо сказал я малышу.
- Угу….
Элка улыбнулась и тихо скрылась в тени кухни, колдуя над гарниром.
- А я уже ел, - проглотив слюну, отчеканил Макс.
Зайдя в дом, он, быстро оценив обстановку, подошёл к раздвинутому, стоявшему у окна этюднику, сравнялся носом с палитрой, вздохнул и внезапно макнул указательный палец в изумрудную краску, выдавленную на палитру.
- Макс, это краски масленые. Вымажешься - отругают.
- А вы кем работаете?
- Я художник.
- А Вы много денег получаете?
- Нет, парень, я много рисую.
Вертя головой во все стороны, мальчик ринулся к подоконнику, где сверкая лаком и хромом, стояли на «парковке» две чудные модельки VW – «гольф» и «жук».Художник Илья Даньшин
- А Вы можете подарить машинку?
- Нет Макс.
- Почему?
- Они просто мои, - смутившись, огрызнулся я.
Не расстроившись ничуть, покопавшись в соломенной корзинке для всяких мелочей, проредив её, малыш вытащил новый, откуда-то взявшийся пузырёк с мыльной пеной для шариков, посмотрел на меня Валеркиными (его деда) огромными карими глазами, и невозмутимо спросил:
- Можете подарить?
Тут же я вспомнил Эсперанцу – вечно улыбающуюся, любимицу, дочь наших друзей из Канады. Которой и была куплена несчастная банка, да забыта в суете отъезда с дачи. Я, улыбнувшись, вздохнул и сдался:
- Да, Макс, конечно, она твоя, не забудь сказать «спасибо», – бросил напоследок зачем-то.
- Спасибо.
Выскочив на лужайку, малыш мгновенно вскрыл склянку, встряхнул её и, вкачав в себя воздух, начал пускать волшебные пузырьки. И сотни маленьких и средних планет, прозрачных и цвета радуги, шипящих, звенящих или дрожащих, или поднимались в небо, исчезая там, или оседали на листьях яблони, рассыпаясь каплями, или возвращались в виде серебряной пыли, летнего тёплого пара, угасая на лету.
Потанцевав немного, сплёвывая мыльную пену, Макс снова исчез.
Мы пообедали, всё удалось. Элла, попив чайку с мелиссой, прилегла в комнате. Я раскинулся на мягкой лавке в тени веранды, мечтая «прикорнуть». Глаза сами закрылись, почему-то подумал о дочери. Жаль, что она не с нами…Художник Илья Даньшин
Но едва уловимый шорох где-то рядом, и детское «у-у-у», заставило не уснуть. Лишь только последнее из предо сна: перепев колоколов на Троицкой и вопрос – почему целый день перезвон? что сегодня за праздник? какое число? Кажется, четвёртое августа. Глаза открылись: прямо надо мной повисло детское лицо.
- Дядя Ийя, можно я Вас в губы поцелую? - произнесло дитя.
Стало не по себе.
- Нет Макс, мужчин не стоит целовать вообще.
Малыш радостно вздохнул и вывалил на стол два спелых огурца и согнутую лебеду в виде браслета:
- Это Вам от бабы Тани и от меня. Мне нужно три конфеты и пять.
Мы с ним «махнули» на кухню, нашли нужный шкафчик и отсчитали три и пять конфет.
- Это для Маши, - объяснил малыш, - она сказала, если не принесу от Вас три и пять конфет, не подарит мне жабу. А можно с Вами поразговаривать. А у Вас есть друзья? А какие они? Я, дядя Ийя, Машке сказал, что машинки Вы мне не подарите, что они у Вас просто живут, а целовать лучше девчонок. Представляете, я знаю одну, ей тоже пять лет, как и мне. Правда здорово?
Мы вышли на веранду, я снова лёг, думал - досплю. Макс убежал и больше не появлялся. Открыв глаза, я увидел пластмассовый бумеранг на столе. В нём отражалось солнце, похожее на одну из мыльных планет, и также дрожало.


Рассказ "Маня".

Август. 08. Бёхово.Художник Илья Даньшин 

Каштаново - рыжие волосы разбросаны по нежному, кругловатому лицу девочки лет семи, яркие, миндалевидные зелёно-карие глаза сосредоточены, пухлые губы приоткрыты, брови чуть приподняты. Маня, вздохнув, прижавшись к обвитому слабым, диким виноградом сетчатому пролёту забора, с выдохом произносит:
- Илья, я умею композировать, а Вы? Вы умеете композировать? – и, не дождавшись ответа, соскакивает с бутового подиума на солнечную дорожку, растворяясь в знойном полдне.
Озадаченно покурив, скорей по привычке, стоя в тени чубушника, поймал себя на мысли, что, пожалуй, не знаю ответа - могу « композировать» или нет.
Лето в этом году озверело, огорошило дачников своими сюрпризами: тропическими дождями, пляской температур, фантастическими туманами и иногда оранжевыми лунами величиной с арбуз. Я даже видел «Созвездие Вероники», случайно, вприщур, но видел – мерцало светлячками между средней частью дуба, полем и верхом старой пушистой ветлы на заднем дворе. Да я бы и не знал, подумал – мираж, но, к счастью, был не один, - с мастером, морским волком со стажем, которому небо ночное - дом родной. Просветил и сам обомлел - мол, в этих широтах?...
Сюжеты пробивались в сознание, преодолевая невидимый плотный экран запахов, обволакивающих меня и всех жителей нашей деревушки. И сила запаха, его вязкость, дурманила и травила.

Художник Илья ДаньшинЯ упорно кошу газон, это мой фетиш, кайф. Началось это лет двадцать назад, когда после похорон тёщи, ближе к лету, мы с женой поняли, что от дачи теперь не отделаться, и надо каким- то образом выживать и здесь. На даче была косилка, ещё советская, но электрическая, скорее похожая на калеку, тяжеленая, с колёсиками от детской игрушки. Попалась она мне на глаза в сарае, куда зашёл почти впервые для осмотра и самоутверждения. Участок, который до этого был мне почти безразличен, ставший обузой, находился «у черта на рогах». Он казался заброшенным, заросшим чем-то колючим и лохматым, выглядел жалко, а новый деревянный сруб утопал в гигантской крапиве и грушах–дикарках. Как Робинзон и Пятница, не жалея сил, бросив «на хрен» городские привычки (манеры), мы гребли и копали, стригли и сажали какие-то штуки, семена и травки, картошку, огурцы. Подруга жены, родом из деревни, "натаскивала" нас в ведении хозяйства, которое, по её словам, было большим, но чахлым.
Двадцать лет я кошу, и уже давно здесь как в раю. Теперь на участке есть даже фонтан, да-да, аж радуга метра три! А какие здесь птицы! И ни какая-нибудь мелочь – синицы или трясогузки, а стаи, – слышите, – стаи зелёных дятлов, вальдшнепов, строгих удодов, хитрющих сорок с детьми, выросшими здесь, в трубе старого дома, и серый филин, ухающий на летучих мышей по ночам. А муравьи? Рыжие, чёрные, с крыльями и без них, вечно что-то несущие, эти собиратели сиропа расселились на тысячах листьях нашего клёна. Я уже с ними не борюсь, территорию мы поделили. Им – клён, нет – даже два, но они растут рядом, плюс три тропинки (их натоптали случайно, и я по ним не хожу). Та часть дальнего участка со старым домом – сотки две – три, если посчитать. Дом пустой, он сейчас в роли сарая, и живут в нём осы, а по тропинкам только гости ходят, так что все честно. Стратегически важные территории за мной: стриженая лужайка с тремя яблонями и кривой скамейкой и дорожка до четвертой линии цветника или до второй сосны.
Мы сидим на веранде, маленькой, но открытой, пьём чай или просто скрываемся от жары, любуемся нашим хозяйством, поглядываем на редких прохожих, соседей или туристов, киваем на приветствия и «здравствуйте» говорим.
Стоя под облаком жасмина, вдыхая аромат цветков, оглушённый жужжанием пчёл, я поймал себя на мысли, которую тут же упустил, и снова поймал, как движение тени в ветреный солнечный день. Нужно было поработать, пописать. Толком-то ничего не сделал, а время уходит, бежит. Пальцы обожгла сигарета, догоревшая сама собой. Машинально, раздавив ворсистый фильтр, зажал её в кулак. Прилив укоров направил (развернул) мое тело в сторону дома, на второй этаж, в маленькую уютную комнатку – мастерскую…Забыл сказать, я - совершенно свободный тип. Последние тридцать лет «работаю» художником, как комментирует мою деятельность соседский мальчишка. Работа хорошая, то есть, когда не хочу - не работаю. Так было не всегда, но сейчас -вот так.
Маня бежит к дому. Она всегда бежит, а вместе с тем что-то говорит - толи сама себе, толи кому-то:
- Здррасте!Художник Илья Даньшин
Картавое «р» ей очень идёт. От вопроса, умею ли я «композировать», она удержалась. На ней - алая юбка и голубые шлёпанцы. Льняной, в прошлом синий, а теперь серо-фиолетовый, выжженный добрым солнцем топик с тонкими бретельками, обтягивал загорелое тело ребенка. Улицу Маня держала под своим контролем, полагая, что Кузнечная принадлежит только ей. Вечно растрёпанная, неугомонная в играх, она сдавалась только к вечеру: с оглядкой возвращалась домой, к прабабушке, успев всё же выдать напоследок пару крепких словечек в адрес своих заклятых врагов - Репы и Жеки, отпрысков наших соседей. Укладывалась она, так и не умывшись, оставляя всё на утро, и засыпала мгновенно. Свет в её комнате гас, зажигалась соломенная люстра на веранде, где прабабка долго раскладывала пасьянс, и коротко отвечала на звонки мобильника, также картавя: «всё, мол, норрмально, прривезите шампунь и пластилин».
Дело, конечно, не моё, но Машка почти всё лето проводила без матери и бабушки, а мужчин к её семи годам в семье практически не осталось. Прадед во времена «империи» был важной номенклатурой в системе Союза Художников СССР. Поговаривали, что сам Леонид Ильич отмечал «Сан Тимофеевича» и поощрял. Впрочем, нет смысла что-то выдумывать про «деда», я знал его лично. Сблизились мы не сразу, но это произошло: дача Таниличевых - прямо напротив. Дед «закладывал» частенько. Закрывался в сараюшке-мастерской, бормотал под нос частушки матерные, попивал водочку, закусывал «чем попало» (одуванчиком, например), напяливал шерстяной колпак на плешивую голову, кутался в зелёный, бархатный, с остатками золота старинный халат и засыпал в промятом кресле, храпя неровно среди прекрасных этюдов, потёртых старых книг, разбросанных тюбиков с краской да бутылочек с разбавителем. Я по-соседски выручал его - приносил, по-тихому, поллитровку. Тимофеич подходил к забору, раздвигал подломанный штакетник, окликая меня, приблизительно так: «гмм.. эй, ну эй – же, как там тебя…., - Игорь! Прости Господи, принеси водки, ну – же»!? Я не обижался ничуть. Он был живописец, это было главное. Во хмелю дед рассказывал мне всякое о своей жизни. Учителями деда были сам Грабарь и Нестеров… Умел ли он «композировать»?...

Художник Илья ДаньшинМашка, шельма, озадачила меня своим - «умею ли я композировать»? Я в тупике. Казалось бы, всё просто, конечно, умею, имея в виду свою работу, увлечения, опыт, но почему где-то в глубине души возникают сомнения, противоречия? Или все-таки умею?! Снова вспомнился дед. Трудно было бы предположить, что этот старик в шерстяном колпаке, с щетиной и блёклым глазом, когда-то водрузил семицветный флаг народного искусства на мачте социалистической бригантины и ушёл на четыре стороны, покоряя бескультурье Востока и центральной Европы, отвоевывая шаг за шагом у чужаков право на самоопределение в изобразительном искусстве, без каких-либо ограничений, но при условии, что это должно быть по-коммунистически остро и академически точно. А в результате все мы должны были быть членами каких-либо союзов…
Нет, я еще не готов ответить Мане, пускай подождёт, пусть обратится к кому-нибудь другому, например, к Семёновичу, проще к дяде Мите или Митяю. Ей точно будет интересно. Дмитрий Семёнович зажигал до последнего, испил всё, что мог, до капли. Да и сейчас, будучи абсолютно слепым девяностолетним стариком, не сдаётся. «Композировать»? – Пожалуйста: Гражданская, Финская, Отечественная, ранения, штраф - бат, награды, колхоз, истории, истории…
«Композировать» - это когда живёшь или когда с закрытыми глазами? Когда в Берне, например, кормишь медведей сосисками или здесь, дома, в кузне соседа ловишь угольком на блокноте блики и силуэты от всяких железяк, дрожащих на бутовой стене кузни, под уханье молота и кряканье кузнеца.
Стоп, я всё вспомнил: тогда, перед большим праздником, в мае, сосед зашёл ко мне просто так. Мы сидели почти молча, под едва зелёной, кривой кроной яблони, пили армянский коньяк, как вдруг раздалась трель соловья, затяжная, глубокая, по всем канонам и музыкальным формам – «троллилитьютили-тролли-тролли-таралляре-тью».
И пауза. Не дожидаясь трели, отчаянно, в унисон, мы ответили голубым сумеркам: «трролалатрилю… пара-рара», - а в ответ – «троллитью – фьюттильитроллютью»…